Гражданская война. Эпизод 1. Ч. 1.

5 ноября 2014 - P1962

 Кто о чем, а я о прошлом. И, конечно, о своем; рискую быть невыслушанной, рискую нарваться на непонимание: к чему это, мадам, о чем и почему, кому это вообще надо? Я не знаю точного ответа. Верно, прежде всего, мне. Тем, кто меня любит. Кому не безразлично мое настоящее. Они выслушают и о прошлом. Тем, кто любит байки «про жизнь», в конце концов…
Итак, о прежнем, о прошлом и былом, к которому слово «мое» не совсем подходит. Мое прошлое, оно ведь часть мозаики. Оно мое, но и моей страны, моих близких и друзей. Может, не очень большое, но такое разноцветное мозаичное панно, из таких близких, таких уже далеких событий.
Более всего удивляло меня всегда, во всякого рода мемуарах и воспоминаниях: это полюса мнений. Пишут люди об одном, о том, что видели своими глазами, ушами своими слышали. Пишут столь разно, что диву даешься: неужели об одном и том же?
Говорят, взрослеешь, умнеешь. Видимо, я уж чересчур повзрослела. И соглашусь с Экклезиастом: во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь. Я нашла ответ на этот вопрос. Он так прост: люди видят то, что хотят видеть. И слышат то, что хотят слышать. Любое событие только сквозь призму собственных чувств, пристрастий и желаний. Это, нормально, наверное, такова физиология живых существ, постигающих мир чувствами. Только истина от этого так часто страдает, и это тоже вечный вопрос, а ответа у меня нет: «Что есть истина?», и вообще абстрактные понятия правды и истины не пожалеешь как будто. А мне бывает жаль…

***

Ладно. Делай, что можешь, и пусть будет, что будет. Буду беспристрастной и максимально правдивой.
Я вот тут посчитала на досуге: год девяносто третий это был. Или год тысяча девятьсот девяносто второй, простите мне незнание, повзрослела так, что старость на пороге, и собственная жизнь, разложенная по датам, страшит так же, как экзамен по истории в молодости. Ну, все помню, а вот даты! они не поддаются логике и системе, мнемоника, спасающая обычно, беспомощна, шпаргалками пользоваться я не умею, и если испорчу свой школьный аттестат четверкой по предмету, так только потому, что с датами у меня каша в голове.
Вот так и теперь, хоть на кофейной гуще гадай: июль то был? Или август? Понятно, что лето и сезон на море. Помню, отработала на «скорой» целый месяц по графику через день, чтоб к отпуску было и денег, и дней больше. Потому сонной мухой ходила, на холостых оборотах. И впрямь на ходу спала. Вызовов было в те дни и по двадцать шесть за двадцать четыре часа в дежурных сутках…
Нет, привираю, поменьше. Но трудно было очень, поверьте. Через несколько лет в Москве очень сочувствовала слегка обиженному на жену товарищу. Придется маленькое отступление делать, объяснять, почему обиженному, но, может, это даст представление о том, как мы уставали, какими автоматами по жизни ходили. Чтоб вы поняли, как я в свое очередное с мужем приключение влипла, о котором буду рассказывать.

***

Я с этой супружеской парой работала вместе, мы врачи, я с Анкой терапевты, а Гога подвизался кардиологом. Анка, худенькая такая, тоненькая, белокожая и рыжая, с изумительными зелеными глазами на безупречно красивом лице. И подруга такая…нет, не заклятая, как бывает. Я знала, что могу на нее положиться. То, что называется, в разведку, в бой, а главное-то как раз просто в быту, в каждодневной работе.
Работа у нас была непростая. Время было непростое. Тбилиси, смутные годы развала большой страны, вот только-только все, и какое-то непонятное СНГ, и холодно, и голодно, если честно, и лекарств нет, и инструментов, и война с Абхазией, и с Россией отношения не самые лучшие. И девятое апреля уже было, память хранит, и чего уже только не было! Близкие люди разбегались, бросая друг другу обвинения в измене Родине, в национализме и шовинизме. А Родина теперь у всех разная, а была одна! Горькое было время для всех, а для меня и вовсе стрихнин…
Я грузинка, у которой русская мать, русский муж. Я тогдашняя сама-то сомневаюсь, права ли, что я такая, сомневаюсь в самой целесообразности моего появления на свет и продолжения существования. Я выслушиваю упреки то с одной, то с другой стороны, в каждом споре на тему политики, вопросов самоопределения меня призывают как третейского судью, и я не знаю, что отвечать всем этим людям, которые, кажется, вознамерились разорвать меня на части. Как минимум на две половины, русскую и грузинскую, а они во мне, между прочим, в таком симбиозе от рождения, что я ощущаю, как от разрывов кровоточит не сердце. И все мое тело, сознание, подсознание, все, что «Сверх-Я», и не знаю что там еще, по Фрейду и без оного. А позиции у меня еще нет. Я еще молодая. Я этих людей люблю, с той и этой стороны. Я Тбилиси люблю, семицветную радугу…
Ладно. Как теперь говорят, проехали, тут уж третий план, не спросившись, вылез наружу, а надо бы по сюжету. Зато я определилась с тем, отчего вдруг потянуло на воспоминания. Именно эти. Тут война гражданская, по сути, на Украине. Тут война реальная в соцсетях развязана, и если вот это все выплеснется, что пишется, не в виртуальном пространстве, а в жизни, то мало никому не покажется. А ведь уже выплескивается. Вот оно, у меня дежавю!
В Тбилиси, в прошлое, оно, по крайней мере, прошлое, и я его знаю! А будущее тревожит. Будущее откровенно страшит.
В такой обстановке вызовов на «Скорой», не приведи Бог! И каждый первый с истерикой, с ситуационным неврозом. И каждый второй с сердечным приступом. И каждый третий самый сложный в жизни.
Так вот, после тех дней мы долго вздрагивали. Память сохраняла как сплошной кошмар. Лежишь на коечке, упал, вернувшись пятнадцать минут назад. Зубами стучишь от холода, отопления-то нет, набережная Куры, сыровато, ветрено, студено. И слышишь имена коллег, вызываемых по громкой связи. Считаешь: первый, второй, третий…Четвертый пошел! А четвертый, так это уж ты, и надрывается динамик: «Доктор Какабадзе, у Вас вызов!». И промедление, быть может, смерти подобно…
И вот Москва, через несколько лет. Я в гостях у Анки с Гогой, и Гога совершенно всерьез на Анку сердится. Рассказывает, морща лоб, и спрашивая меня поминутно: «Представляешь? Ты представляешь, как она со мной? ».
Приезжал еще один коллега из Тбилиси, выпили слегка. Гога спать пошел, ему на работу с утра. А Анка с Леваном через часик заскучали. Чего бы такого отчебучить? Пионерское детство, что ли, или молодость просто, хоть не дети, у самих дети…
Тетрадочку трубочкой свернули, и на ухо спящему Гоге:
– Доктор Алпаидзе, у Вас вызов! Доктор Алпаидзе, поторопитесь!
Знаете, доктор Алпаидзе встал, натянул штаны, рубашку. И помчался на вызов под сумасшедший хохот Анки и Левана…
Он к тому времени уж давно был врач-расстрига. В бизнесе, как все.

***

Вот таким автоматом была и я к моменту моего отпуска в том самом году. Потому совершенно как-то выпали из моей жизни события в Сухуми, разразившаяся там война.
Впрочем, разразилась она за день до нашего отлета, и мы ее не прочувствовали. То ли телевизор не досмотрели вечером, то ли чемоданы собирали, мимо ушей пропустили.
Внутренние авиарейсы стоили много дешевле, чуть не вдвое. Взяли заранее билет до Сухуми, оттуда собирались в Сочи, где у мужа дядя, морем собирались. Дело-то житейское, до того много лет подряд «ракетами» можно было добраться, милое дело, ребенку по воде покататься, да и мы на катерке с ветерком.
В первый раз мы ощутили холодок по спине, как загрузились в самолет. Странно как-то. Самолет полупустой. Из гражданских лиц – я, муж, сын. Все!
С десяток молодых людей, посматривающих на нас недоуменно и настороженно. Все в розовых майках и гимнастерках со штанами, цвета хаки, береты…
Да будет вам известно, что это форма национальной гвардии Грузии, во всяком случае, тогда.
Самое странное: они с автоматами. То есть мы уже привыкли к тому, что по городу с оружием наперевес бегают люди в форме.
Я вообще уже привыкла к тому, что рядом с диспетчерской на «Скорой» сидит гвардеец. Якобы для нашей охраны.
Одному такому с неделю назад говорю:
– Брат, пистолет опусти, пожалуйста. Чистишь или разбираешь, это хорошо, за оружием следить надо, я слышала, только не надо при этом на людей наставлять.
Мальчишечка этот улыбкой сверкает, отвечает:
– Да я патроны вынул уже, не страшно.
И наставляет впрямую на меня пистолет.
Я сижу в диспетчерской, за окошком. Только вернулась с вызова, но отдохнуть не удастся, поскольку и нет никого, а значит, поедет следующей снова моя бригада.
Я снова прошу:
– Не будь дураком, так бывает, и незаряженный стреляет. У нас в семье так уже случалось…
Он послушался.
Вызовов нет. Я опускаю голову на стол, пытаюсь вот так, почти на ходу, подремать слегка. Минута, другая, третья…
БУБУХ!
Это выстрелил «незаряженный» пистолет моего гвардейца, того, что меня охраняет…
Дикий крик. И ведь орет, не переставая, вояка чертов…
Я оформляю вызов в диспетчерской и везу мальчика, с огнестрельным ранением правой нижней конечности, в области средней трети голени, сдавать коллегам на руки. Пусть пулю поищут, которой «не было».
Кроме этого гвардейца, бегают с пистолетами и автоматами другие люди, этот теперь, впрочем, не сразу побежит.
У одного из бегающих странное прозвище «Табуретка», и я его терпеть не могу. Он из воров, он наркоман, и он сумасшедший совсем. Но о нем позже.
Итак, люди с оружием всем нам давно знакомы. Только вот в самолете?!
По числу брошенных друг на друга недоуменных взглядов мы с гвардейцами сравнялись, пожалуй. Но и мы, и они промолчали. А жаль…
Саша, сын, он мал был тогда, за руку еще держался. Лет шесть ему было, щебетун страшный, ни минуты не молчит. По самолету носится, если выпустишь, ко всем пристает. За дула хватается, вопросы задает. А люди с оружием к общению не расположены, они от мальчика отворачиваются. Шипели-шипели, причесывали-причесывали. Досидел, как мог, а скоро уж и к выходу. Лететь-то недолго.
И вот тут мы поняли, выйдя на летное поле, что влипли, и всерьез…
По периметру – те же береты. На поле – береты. Вокруг автобуса, что подвез к рядом стоящему самолету людей, – береты. Наши, которые из самолета, тут же слились с местными. Растворились, как сахар в чашке с кофе.
И мы пошли пешком к зданию аэропорта, оглядываясь на тот самый автобус. Дело в том, что жизнь, при всей ее пестроте, она ведь не кино. Это в кино легко так смотрится, как людей пинками выбрасывают из автобусов, дают затрещины, открывают чемоданы и содержимое их высыпают, встряхивая, на асфальт. Это в кино истошные крики женщин, детский испуганный плач могут показаться неубедительными, нарочитыми. Когда все это всерьез, то впечатляет. Да и в кино, если снято как надо, тоже ведь мороз по коже.
Лица, которые корчились в плаче, и те, что смотрели недобро или просительно в глаза солдат, были мне чем-то знакомы.

***

Нет ничего проще, чем это умение. Даже играли с мужем в эту игру неоднократно. Выделишь в московской толпе смутно знакомое лицо, спросишь: наш? Наш, это значит из того котла, который называется Закавказьем. Но это еще не вся игра. Необходимо выделить грузина, армянина, азербайджанца, курда, ассирийца. Попадание, а попадание – это совпадение мнений, близко к ста процентам. Это не объяснишь, не опишешь. Это умение дается долгой жизнью, прожитой в нашем котле. Среди множества лиц, которые москвичу кажутся лишь смуглыми, что, впрочем, совсем не обязательно, мы выделим национальную принадлежность человека, если он «наш».
Те, с которыми весьма невежливо обращались береты, были армянами; и я могу голову сложить за утверждение, что они были именно армянами.
Я спросила у одного из тех, кто носил форму цвета хаки:
– Почему с этими людьми так обращаются?
И получила однозначный ответ:
– Это предатели-армяне…
Вроде все ясно. Абхазия выступила на стороне России, или Россия на стороне Абхазии, в конфликте, местные армяне ее поддержали. Это не обрадовало моих соотечественников, они вымещали свое недовольство, раздавая затрещины. Короткий привет на прощание, люди очевидно улетали из дома навсегда.
Много лет спустя, и снова в Москве, мне довелось беседовать с армянином, одним из весьма «крутых» бизнесменов, за общим столом. И он спросил меня:
– А почему вы, грузины, отсиживались у себя дома, не помогали нам в Карабахе против мусульман. Я там был, например. Вы, грузины, – предатели…
Я вспомнила тот самый Сухуми, и ответ «берета». О нет, не подумайте, Бога ради, что я посчиталась с ним в тот момент. Нет, я думала о том, что хорошо бы поставить вот этого щекастого, довольного человечка против того «берета». Пусть бы они сами разбирались, кто из них предатель. А нас оставили в покое навсегда. Жаль, что это невозможно…

***

Что касается нас в том далеком году, то мы проследовали дальше.
Боже, что представлял собою Сухуми в тот год, в тот час, когда мы прилетели!
С одной стороны, то был муравейник, причем в полном смысле этого слова. Потому что хаки и береты были на каждом шагу.
С другой стороны, город вымер. Поскольку для меня любой город – это его жители. И желательно, чтоб это были не одни только люди в форме. А Сухуми, так это еще солнце, синее-синее море, набережная, залитая светом, идущая вдоль пляжа, где множество людей подставляют солнцу свои уставшие от холодов тела. Это радующие своей пестротой южные рынки, где горами выложены фрукты. Это, в конце концов, улыбки, беззаботные улыбки отдыхающих людей. Детский смех, всплески, крики, мячи, ракетки…
Ах, каким я помнила Сухум!
Всем курсом нашего лечебного факультета мы приехали сюда на фельдшерскую практику после третьего курса. Вот тут, на этом углу, мы фотографировались с Ликой, подругой, с большим Волком из «Ну, погоди» в обнимку. Там дорога на больницу, а вот эта ведет на квартиру, где мы жили. Вот на этом пляже мы блаженствовали с веселой группой однокурсников.
Мы были молоды, беспечны, веселы, немного циничны, как все медики, и абсолютно, совершенно счастливы.
И никогда, даже в самом страшном из снов, я не могла представить город таким.
Разрушенные дома. Следы пожаров. Разбитые витрины магазинов. Настораживающая тишина. Береты...
Как оказалось, катера до Сочи не ходят. Какие катера в Сочи, когда война с Россией? Есть катера на Поти, то есть можно вернуться домой, унести ноги от войны, от города, который ждет наступления каждую минуту, оттуда, из Поти, добираться до Тбилиси. Цену билетов не помню, помню только, что нам на троих не хватило бы денег. В Тбилиси, как оказалось, билетов нет на авиарейсы, по крайней мере, в ближайшее время, и это понятно, умные люди улетают из Сухуми, это мы прилетели сюда.
Разделяться? Олег настаивал на этом. Я была в ужасе от его предложения.
– Одну глупость уже сделали. Давай вторую. Кажется, ты уже слышал, что по побережью объявлена мобилизация. Ты уже здесь, далеко ходить не надо. Собираешься воевать?
В сотый раз он объяснял мне, что его никто не загребет, при его-то близорукости. Так или иначе, все разрешится в ближайшее время. Либо город займут, либо нет, и в обоих случаях ему ничего не грозит.
– Как будто не знаешь, что из Тбилиси, да и по всей Грузии увозят нынче, брата твоего двоюродного, Виталика, забрали, он в гвардейцах. Лично знаю людей, которые прячут своих мальчиков, мужей да сыновей. Кто-то сам, добровольцем, сюда, под вой близких, ушел. О войне давно говорили, вот она, началось. Теперь уже точно спрашивать не будут, коли ты сам явился. Сунут автомат в руки, и воюй.
Он смотрел на меня взглядом своим загадочным из-под очков, улыбался, беспомощно и растерянно.
– Я в своих стрелять не буду, – отвечал, – да и не попал бы, когда бы смог. И в твоих тоже. А ты уезжай…я доберусь как-нибудь, хоть пешком. Посажу вас на катер, и пойду потихоньку…
И ведь посадил бы, я его знаю, и пошел бы потихоньку, когда бы ни услышал в порту, что дороговизна билетов безопасного проезда вовсе не означает. Что мародерствуют на катерах, отбирают последнее. Что сесть на поезд в Поти тоже не фунт изюма, толпами люди осаждают поезда. Что молодой женщине с ребенком более чем небезопасно отправляться в эту дорогу. Он бы пошел, но разве дошел бы?

***

Оставалось ждать. Ждать, когда придет что-либо из России. Говорили о том, что в Сухуми много жен и детей русских военных. Из Эшер, например. Ну, почему только говорили? Я это видела сама. Мужей призвал долг, им запела труба, и они уже стояли у границ территории, что еще была грузинской, но с той стороны. А женщины, а дети, старики, о которых не успели позаботиться, они действительно пошли сами потихоньку, забрав документы, ценности, те, что можно было унести в руках. Шли со всей округи, волоча детей за руки, таща нехитрый домашний скарб в руках. Где ночевали?
Где ночевали… Давайте-ка сначала расскажу, где ночевали мы. Полагаю, часть из этих людей устроилась также.
В дома по тем временам не пускали, за какие хочешь деньги. Объявлен режим чрезвычайный, комендантский час. За каждого, кто в доме, ты в ответе. А тут русский, а вдруг уклоняющийся от мобилизации?
Нас пустили в сарай, что на улице. Деньги взяли, как в сезон, но предупредили: если что, мы вас не знаем. Замка на нашем сарае нет, вы пришли и устроились. Мы вас не видели, не знаем, вы пришли, заняли сарай…
Сарай. Это что-то. Или нечто?
Три шага на четыре. Матрац на земле. И второй, маленький, для Саши, на топчане. В углу куча старого мусора, вонь. Сырость, плесень. Крыша течет.
Словом, бьется в тесной печурке огонь…
Хорошо, что дни жаркие. Ночью на земле все равно прохладно, но терпимо. И потом, если Саша и спит, то мы не спим все равно. Тревога не дает. И караул. Они по ночам по домам ходят. И по сараям заглядывают. Документы проверяют. И, как не жаль, обещалась писать честно, так пишу: деньги зарабатывают.
Три ночи мы проспали в том сарае. Нам повезло: нашу улицу обходили стороной две из них. На третью ночь пришли.
Дверь в сарай открылась толчком ноги. Ах, как это было мне знакомо! Это ведь не в первый раз врываются ко мне, распахивая дверь ногою. Увы, на «Скорой» это случалось чуть не каждое дежурство.

***

Ладно, если мы не спим, так чаще случалось, конечно. Но бывало: вдруг, как по волшебству, перестали болеть все на час-другой. Город затих, затихла и притаилась «Скорая». Динамик в углу оживает раз в пятнадцать-двадцать минут, и это означает, что можно поспать час, а может, и другой. Даже не поспать, а сжаться в комочек на широкой, но, увы, холодной койке. Подремать, полежать чуть-чуть, посопеть, подумать.
Мы с Анкой лежали вдвоем, покрывшись двумя одеялами. Обе тоненькие, Анка та вообще точеная, прозрачная, а я еще довольно изящная по тем временам, ведь мерзнем по отдельности, а койка большая. Так теплее. Источник не иссякающий шуток для окружающих, но несомненное преимущество. Два индейца под одеялом, как известно, никогда не замерзнут (кто видел «Большие гонки», тот помнит фразу).
Ну, так вот, пять минут тишины, тепла от Анки, мирно сопящей рядом, до моего вызова как минимум три других, блаженство!
Идиллия существует недолго. Удар ногой в дверь. Рука, хорошо знакомая с планировкой комнаты, врубает свет.
– Что, девочки, не ждали? Коробочки на стол…
Коробочки, это такие маленькие боксы металлические, где мы держим ампулы с наркотиками. А эта гадость невежливая, которая стоит в дверях с автоматом, это наркоман, пришедший за дозой.
Мальчик внизу, который с пистолетом, который нас охраняет, уже не тот, что проверял на себе эффективность собственного пистолета, ну да какая разница, он уже почтительно здоровался с нашим гостем. Вежливо, по имени, может, даже обнялся с ним на радостях. И форма на них одна: гвардейская…
У нас отрепетировано. Мы уже все знаем. Начинается нытье:
– Побойся Бога, Табуретка! Ты же знаешь, нам не дают, а если выдается на смену, так она у начальника смены, а начальник смены сейчас на выезде…
Мы начинаем упрашивать сесть, попить кофе, поговорить. Жалуемся на отсутствие медикаментов, бензина на машинах, на холод. Кто-то уже гладит его по плечу…
– Табуретка, миленький, не нервничай. У меня свой седуксен есть, давай сделаю…
– Не врать мне! Доставайте! Сейчас взорву всех! На….мне ваша премедикация, я промедол хочу!
Я ведь не знаю, какая у него граната. И девочки вряд ли отличат муляж от настоящей. И у меня нет оснований считать, что этот бешено вращающий глазными яблоками мужчина в хаки не сделает то, что говорит. Мы смотрим на Мери. Мери – это староста; по сути, не по званию, официального звания у нее нет. Но Мери, – это кладезь мудрости, дипломатии, юмора, тепла, опыта. Мери – это подруга, Мери – это заступница перед начальством, и перед Табуреткой, перед всеми остальными непрошеными гостями по промедол. Мери – она и есть начальник смены, как сегодня, так и в другие дни. Просто потому, что мы признаем за ней это право.
– Подожди, Табуретка, не горячись. Схожу, узнаю. Если начальник вернулся, спрошу. Или ключи от комнаты выпрошу…
Мери уходит. Она лукавит, как все мы. Есть коробочка, есть промедол. Есть жертва от врачей, которая сегодня будет оформлять вызов, где наркотик был экстренно необходим.
Пока есть: потому что после возвращения моего из Сухуми у нас изъяли наркотики. Один из этих, с автоматами, веселенько пострелял в кабинете начальства. Начальство, которое нас в хвост и в гриву за перерасход трепало, само перерасходовало. И перепугалось: изъяли коробочки из обращения. А может, их просто не стало? Есть же свидетельства о том, как избавился Булгаков от зависимости с помощью Советской власти. При ней, в первые годы разброда и шатания, просто морфия не стало…
А если быть до конца точным и правдивым: брали ли мы деньги при этом?
Да, брали, если кто из них давал, но таких было немного. Было голодно и голодно, было страшно, и если уж оскоромился душою, так по полной программе. Чтоб хоть польза была…
А когда коробочки изъяли, не знаю как кто, а я обрадовалась от всей души. Гостей стало гораздо меньше: незачем ходить…

***

Что же касается той ночи в Сухуми, то незваные гости распахнули дверь ногой, и кто-то из троих заорал по-грузински:
– Вставайте! Свет включить!
Олег щелкнул тумблером. Загорелась убогая лампочка под потолком.
В хаки, в беретах и розовых майках. С автоматами. С «калашами», само собой: где только, в какой части света не увидишь идеальное орудие убийства, идеально сливающееся с обликом человека в хаки, пусть сам человек этот различен! Белый, черный, желтый, с глазами широко распахнутыми, щелевидными, с губами пухлыми и узкими. Какая разница! Калашников и хаки, пугающий тандем, не оставляющий иллюзий о том, зачем пришли.
– Документы!
Что ж, документы так документы. В такой обстановке они под рукой во всякую минуту.
Мой паспорт не вызвал интереса, но в нем – Сашино свидетельство о рождении. Будто бы я не знаю, что в нем написано: отец, Фурсин Олег Павлович, мать, Какабадзе Манана Отаровна.
И незачем смотреть на меня, брезгливо сложив губы и щуря глаза. Даже при неверном свете этой грошовой лампочки мне все видно. И, как бы я себя не уговаривала, что это предел человеческой глупости, больно ощущать этот молчаливый, но выразительный упрек. И страшно за своих: кто ж его знает, гвардейца этого!
Вот он открыл паспорт мужа.
Да знаю я, что в нем написано. Место рождения: город Тбилиси.
– Почему не в армии? Твое место здесь, среди нас, мы за Грузию сражаемся! Ты что, не знаешь, объявлена мобилизация.
Обожаю людей, точно знающих, где твое место. Многого они не знают, очень многого на свете, зато в совершенстве знают, что должен делать ты.
– Мобилизация объявлена на побережье, – спокойно отвечает Олег. – Я тбилисский.
Я рада за него, что он держится спокойно, хотя понимаю, как ему это дается. Он никогда не корчил из себя героя. Были случаи, когда уж после всего признавался спокойно: да, было страшно, очень, не обращая внимания на то, пристало ли в этом признаваться, да еще любящей женщине.
Он прекрасно понимает грузинский, мой русский муж. Молчит или говорит по-русски только потому, что славянское горло не в силах взять на вооружение эти гортанные звуки. Потому что акцент его чудовищен, и вот это точно смущает его.
Он и сейчас отвечает по-русски. В сознании моем упрек: ну, какого черта, Олег! Можно же и поступиться кое-чем, ложной гордостью, не та сейчас ситуация!
– И что? Ты сам должен был прийти!
Олег снимает очки. И говорит:
– Все. Теперь я беспомощен. Я тебя не вижу. Кому нужен такой боец? Я даже не знаю, в какую форму ты одет, я не знаю даже, в форму ли…Комиссован. Негоден.
Нас еще спрашивали: зачем мы здесь, куда едем, с какою целью. Отвечала я, отстраняя Сашу, свесившегося со своего топчана, чтоб повиснуть на маминой шее. И, конечно, по-грузински. Про дядю, что в Сочи. Перенесшего тяжелую операцию, едва не скончавшегося на операционном столе: язва желудка с перфорацией и желудочно-кишечным кровотечением. В гости, проведать и отдохнуть собирались, ну, какой теперь отдых, если война. Про работу: центральная станция скорой медицинской помощи, в Тбилиси. Общество книголюбов Грузии, фотолаборатория, мастер…
– Деньги имеются? Валюта?
Господи, а ему-то что? Жжет ногу ботинок. Еще вчера Олег засунул под стельку то, на что можно вернуться домой, самое ценное. Так я им и отдам, держи карман шире.
Олег показал то, что у него оставалось. Махнули рукой, не взяли. И на том спасибо.
Уходя, тот, кто проверял документы, бросил на меня презрительный взгляд. И сказал:
– Ваи дедаса!
Прямой перевод беспомощен. «Ой, матери твоей»? «Эх, матери твоей?». Я бы сказала по контексту, по смысловой нагрузке, которая вкладывалась: «горе матери твоей»…
В сарае рядом два армянина. Отец и сын. Перепуганные донельзя. Большая часть семьи, женщины и дети, уже отправлены самолетом, по маршруту Сухуми – Москва – Ереван. Какого черта эти ждали морского транспорта? Последнее судно снялось с якоря дней пять назад, и везли на нем детей и женщин. Мужчин на него не взяли.
Много лет спустя посмотрела «Баязет» с Серебряковым в главной роли. Помните, армянские семьи покидают крепость, принося свои извинения тем, кто остался защищать стены? Там один такой простодушный крестьянин говорит, дескать, вы, ребята, люди военные, подневольные. Вы тут оставайтесь, повоюйте, это ваша работа, а у нас семьи, женщины, дети, нам уходить надо. Вот армянин-отец точь в точь такой был. Правда, речь и манеры другие, но вот это общее в потерянном лице, эти глаза, в которых ужас и боль. И страх невероятный, всепоглощающий…
А между тем, караул уже в соседнем сарае. Кажется, сцена, которая там разыгрывается, далека от разнообразия всех существующих в мире демократических процедур. Слышны звуки ударов и вскрики. Мимо нашего сарая через несколько мгновений, подгоняемые подзатыльниками, бредут армяне. Я вишу на Олеге. На мне висит Сашка. Олег порывается что-то сказать, закрываю ему рот рукой. Да он и сам понимает, что может нас оставить, спасая чужих ему людей. И не спасет, быть им битыми. А сыну еще и мобилизованным. Конечно, именно поэтому оставался с ним отец, и потому они не улетели.
Я не знаю ничего о судьбе этих двух. Ночью они не вернулись, а с утра мы ушли на свое очередное «стояние» (не на Угре), и уж сами не вернулись в свой сарай.

***

Три дня «стояния», третий увенчался успехом.
Дело в том, что ждали мы спасения с моря, а посему каждый день осаждали Сухумский морской порт. Располагались на пятачке перед заграждением, со всеми чадами и домочадцами, корзинками, картинками, картонками, и даже с маленькими собачонками… Кто-то держал на руках кота, кто-то птицу в клетке.
Живность, млевшую на солнцепеке, конечно, было жаль.
Да не до живности, на самом деле. Грудные младенцы на руках у матерей, вот что ужасно смотрелось. Не один так второй терзал уши плачем. Потнички мучали, жарко же, запеленаты, не мыты, плохо кормлены.
Плохо кормлены, собственно, были все мы. Ни один, понимаете, ни один магазин в Сухуми не открывал своих дверей. То, что могло быть разграблено, уже разграбили. Разбитые витрины повсюду и пустые полки. Первые два дня мы еще таскали у Саши то печенье, что взяла я ему в дорогу. Удалось купить с рук баночку меда, и это было здорово, повезло.
На третий день мы отводили взгляд от нашего ребенка, поглощающего печенье, и судорожно сглатывали слюну.
– Мама, собачка! Посмотри, собачка…
Мой ребенок скучает по оставленному дома цвергшнауцеру Ланселоту. Как же, друг первый. Мы взяли его щенком, когда Саше было месяцев восемь. Два дурачка, два сапога пара. Два абсолютных солнышка в доме. Я не равняю собаку с сыном, нет. Но какая же это сладкая парочка, два щеночка! Человеческий и собачий детеныши рядом. Они трогательны в дружбе своей, и притягательны, как само детство.
– Мама, я покормлю!
И печенье вмиг исчезает в пасти симпатичного кокер-спаниеля, страшно довольного даром небес.
Саша бежит ко мне за новой порцией.
Я прячу печенье в пакет, и, видимо, выражение лица моего сурово, потому что Саша сникает, и просит как-то неуверенно, испуганно:
– Мам, дай печеньку… для собачки…
Я молчу. Ловлю на себе понимающий взгляд молодой хозяйки кокера. Она-то все поймет, но мой ребенок изумлен жадностью, внезапно во мне проснувшейся.
– Мама…
Не вижу, не слышу. Не хватало сорваться на Сашу, кричать. Тянет, конечно. Но не надо бы, потому что он просто не понимает. Его сознание не принимает изменившийся мир.
Вот сегодня утром, например. В пять часов утра мы разбудили сына, а ведь ночью, после прихода караула, он долго не засыпал. На улице темно, он был совсем сонный. Папа принес с улицы воды в банке, брызнул в лицо, а потом еще и тер шершавой ладонью. В туалет ходили на улицу, под кустик. Он плакал и капризничал, конечно, а папа пригрозил шлепнуть, и потребовал немедленно рот закрыть, пока нас не выгнали из сарая. Сколько вопросов у ребенка, и попробуй ему ответь. Почему мы живем в сарае, а не в доме? Почему нет другой еды, кроме печенья с медом? Почему столько солдат вокруг? Почему мы не ходим купаться на море? Почему мы сидим тут на солнце целый день? Почему война? Почему русские с грузинами воюют? Что такое Абхазия? А в Сухуми всегда война?
Господи ты, Боже мой! Кто бы мне ответил на мои.
Например, почему я бреду по сухумской улице с моей семьей ранним, еще совсем темным утром. Впереди меня Олег, я в середине, в арьергарде Саша. Через каждые сто метров нас окликает караул. И мой муж кричит, и все-таки по-грузински (правда, не тот это случай, чтоб радоваться проснувшимся вдруг лингвистическим способностям):
– Не стреляй, брат! Я тбилисский…
Олег говорит, что идем так, гуськом, в спину друг другу, по увеличивающейся степени ценности. А по росту, наоборот, по уменьшающейся степени. И что все относительно в этом мире. Это с какой стороны посмотреть.
Но я плохо понимаю шутки, когда все вокруг так плохо…
Потом проверка документов, потом объяснения, что еще рано, комендантский час не закончился, но нам надо, потому что успеем тогда присесть поближе к ограждению, а значит, скорей попадем на корабль, в случае, если он придет.
Пропускали. Догадываюсь, что отчасти благодаря ожившим лингвистическим способностям мужа. Это ремарка, и она важна для меня: мой вечный упрек к тем, кто жил в Грузии, но не знал ее языка хотя бы на уровне «твоя моя понимай». Когда обращаешься к человеку на родном его языке, ты взываешь к чему-то большему, чем сам человек. Ты взываешь к лучшему в нем, к его самосознанию, его гордости национальной, его гостеприимству, его роду. Мы живем с Олегом ныне в Болгарии. Учу болгарский язык в меру моих сил и возможностей. И я же вижу, ощущаю, как это приятно болгарам. Пусть посмеиваются над тем, как я его пока уродую. Придет время, перестану. А если нет, все же возраст не тот, раньше учиться было проще, то все равно они оценят мои усилия…

***

А все-таки, почему я сижу у ограждения в сухумском порту, на чемодане, вместе с моей семьей, и задаю вопросы: кто враг? кто друг? и почему все это?
Почему в миссии ООН в Сухуми спят дети и женщины русские на газетках? У них и чемоданов-то нет, они не могли тащить и детей, и вещи, пришли так. Почему они боятся выйти на улицу? Они молили этих самых представителей ООН вывезти деток за границу, которая рядом, и передать на руки в Сочи, где их уже ждут приехавшие бабушки и дедушки, ведь туда же едут ооновцы! Сами говорят! Почему высокомерно глянув на этих женщин, с высоты своего роскошного белого автомобиля (тогда мы марок этих не знали, не назову) отвечают, что они – наблюдатели.
Наблюдатели чужого горя. Русское горе, оно, как известно, не горе. Грузинское горе – тоже чужое.
Зато купить обезьян из известного Сухумского обезьянника, и везти их к себе на родину, это мы – пожалуйста. Это даже жест добровольной помощи братскому грузинскому народу, он ведь в беде. Обезьянок от русского ига спасти, это дело святое. А зачем вывозить русских, грузинских, армянских, абхазских детей из зоны конфликта?
Господин Ланчава, помните ли Вы, если Вы еще живы, конечно, за сколько вы продавали обезьянок и в какой валюте? Вы тогда управляли военным Сухуми. А помните Вы, что Вы мне ответили, когда на хорошем грузинском языке я спросила вас, почему нет помощи грузинским гражданам от военных властей в городе? Нет, конечно. А Вы сказали мне, что о грузинских гражданах с русскими фамилиями Вы заботиться не обязаны. Я и моя семья можем ехать в Сочи…
Бог Вам судья, всем вам, и властителям, и поданным, и начальникам, и подчиненным. На войне как на войне, Вы руководствовались этим?

***

Рейтинг: +1 добавить в избранное

Загрузка комментариев...


← Назад