ПРОСТИТЕ,УТКИ!

12 февраля 2015 - Фёдор Галич
возрастное ограничение: 18+
 
орнитологическая драма Фёдора Галича "ПРОСТИТЕ, УТКИ!"
 
Тридцатипятилетний, холостой (как патрон стартового пистолета), но не такой звонкий и почти совсем неприметный для слабого пола экземпляр мужчинки (каких часто женщины называют «пробником» настоящего мужчины), именуемый Василием Фёдоровичем, вёл уединённый и скупой образ жизни в двухкомнатной квартирке, доставшейся ему от бабки по материнской линии. 
Облезлая квартирка на пятом этаже пятиэтажного дома, этот «хрущёвский дворец» с удобствами, был всем его наследством, оставшимся от женского «царства», после того, как бабка «переехала» в царство НЕБЕСНОЕ. 
Ещё при жизни и бодром маразме, бабка, с поддакивающей ей во всём мамкой, были озабочены навязчивой идеей, во что бы то ни стало женить Василия Фёдоровича. По их мнению, женившись на заточённой в «хрущёвской башне» «принцессе», он должен был почему-то набраться ума!.. В связи с этим, и кандидаток они подбирали, видимо, исключительно для этих целей. 
«Случайно» в их дом стали захаживать незамужние родственницы бабкиных подруг-соседок, страшные внешне, но страшно умные, порядочные и целомудренные девушки, на которых боялись смотреть даже местные выпивохи, так как выпитая ими водка не делала этих дурнушек краше, а превращалась в воду и алкаши моментально трезвели! Именно тогда, в нём и стал развиваться комплекс сказочного «тролля», живущего на болоте в окружении противных, усыпанных бородавками жаб, и уверенного в том, что никакой волшебный поцелуй не превратит ни одну из них в принцессу!.. И чем активнее становились бабкины поиски невесты, тем чаще он заглядывал в кладовку и, примеряя на себя образ Раскольникова, засматривался на висящий в углу кладовки топор. Но бог миловал и уберёг его от греха, а бабку от разрубания, и тихонечко «прибрал» её, остановив ей ночью (во сне) сердце, как настенные часы с кукушкой. А вечно занятой маме, было, как обычно, не до сына. И «смотрины» самых умных и невостребованных невест района были приостановлены на неопределённое время.
В детстве маленького Васю мама растила одна, без отца, балуя и не наказывая его ремнём. Не получая должного мужского воспитания, внутренний «стержень» мальчика, не закалялся и не твердел, а был гибким, изворотливым и мягко-характерным как глиняная лепёшка, из которой можно было лепить всё, что угодно. 
Будучи красивой, пользующейся популярностью у сильного пола, Васина мама хорошо разбиралась в мужчинах и понимала, что из её маленького мужичка не «лезет» наружу будущий, всемогущий и властный «папик»,  а где-то в глубине души скромно «прячется» маменькин сынок. У слабой женщины, конечно, была слабая надежда на армию, которая (по её мнению) должна была выполнить недостающую функцию воспитания и превратить её «цветочек-Василёчек» в настоящего мужчину. Но, как только «цветочку» стукнуло восемнадцать лет, армия брезгливо отвернулась от него и защитником Родины он так и не стал. И не из-за того, что мама отдала его (ещё «отростком») в Балетную школу вместо Суворовского училища, а по причине плоскостопия и ярко выраженных женоподобных манер, развитых в той самой Балетной школе. А каким образом могли «завязаться» в «цветочке» мужские манеры, если ему, в подростковом возрасте, было не с кого черпать положительные примеры, и вся его родня состояла из одних только женщин: племянниц, тётушек и бабушек? Ему даже иногда казалось, что его на самом деле «нашли в капусте» или подбросили в племя Амазонок, как «Маугли» в волчью стаю.
Любовь к искусству, привитая с детства в Балетной школе, определила его будущую профессию и, после завершения карьеры «плохого танцора», гостеприимно оставила его служить в том же Храме Искусства – Театре Оперы и Балета в должности гардеробщика. 
Невзирая на своё, столь стремительное и низкое карьерное падение со сцены театра – в гардероб, находящийся на самом дне «Храма» (даже глубже оркестровой «ямы»), и получая копеечную зарплату, Василий Фёдорович получал истинное наслаждение от работы. Пропитанный потом и творческой атмосферой гардероб был для него не рабочим местом, а местом его эротических «спектаклей», в которых главная роль всегда оставалась за ним, а вот «игравшие» с ним «партнёрши» постоянно менялись. 
Каждый вечер, приходившие на балет (или в оперу) прекрасные дамы грациозно снимали со своих плеч пахнущие духами дорогие шубы и, небрежно протягивая их Василию Фёдоровичу, сверкали перед его носом открытыми спинами и упругими бюстами своих вечерних платьев. А когда в зале начиналось театральное представление, и опустевший гардероб окутывала интимная тишина, раздразнённый Василий Фёдорович прижимался к висящим на вешалках шубам и нежно обхватив их за «талию», гладил трясущимися от возбуждения руками по пушистому ворсу подола, медленно вдыхая запах хозяек. Благодаря богатому воображению и разнообразию парфюмерных оттенков его «женщины» не были на одно «лицо», а точнее – фасон! Прикрывая глаза, он доставал из памяти образы хозяек и мысленно возвращал их из зала - обратно в шубы. Находясь в самом центре гардероба, между рядами вешалок с плотно висящими на них песцовыми «наложницами», он чувствовал себя шейхом, купающимся в роскошных женщинах своего мехового гарема во время оргии.
Иногда, в своих «спектаклях» он менял «либретто» и представлял, будто висящие в ряд на вешалках шубы – это элитные проститутки, специально выстроенные перед ним для того, чтобы он мог «всех посмотреть» и выбрать себе женщину на вечер. После чего, он «снимал» выбранную «даму» с вешалки и относил в подсобку, а когда «приводил» её обратно, удовлетворённо и с важным видом всовывал в карман шубы расправленную купюру.
С каким удовольствием он наблюдал за реакцией хозяйки шубы, когда она, одеваясь после спектакля, неожиданно обнаруживала в своём кармане деньги, вопросительно взирая по сторонам.
- Это тебе, грязная шлюшка, за доставленное удовольствие! Буду рад, если ты навестишь меня и на следующей неделе! – шёпотом, еле слышно, бубнил себе под нос Василий Фёдорович вслед уходящей из гардероба на улицу песцовой «подружке».
Его самолюбие торжествовало! Ведь перед ним добровольно раздевались все женщины, независимо от их социального и семейного положения! Причём, среди этого нескончаемого потока «случайных связей» у него были и постоянные «жрицы» искусства, не пропускающие ни одного балета в сезоне. Он называл их НЕНАСЫТНЫМИ ПРЕДАННЫМИ СУЧКАМИ и «вешал» их на отдельную, почётную вешалку.
Народная мудрость о том, что «служебные романы до добра не доводят», мирно спала в его памяти, а вот бодрствующее в паху ЛИБИДО превратило его в ненасытного козла, забравшегося в чужой огород, нагло и без оглядки «пользующегося» своим служебным положением и вверенными ему меховыми изделиями. 
Но сколько верёвочке не виться, всегда найдётся тот, кто ухватит за конец! Так произошло и с Василием Фёдоровичем.
Однажды, во время второго отделения «Лебединого озера» он был застукан старшим администратором театра в объятиях крашеной норки, за что, тут же, с позором, был уволен по-тихому и по собственному желанию, а также нежеланию администрации раздувать из всего этого скандал и выносить «сор из избы».
Неожиданно опустившийся перед Василием Фёдоровичем грозный «занавес» увольнения возвестил об окончании его гардеробных «спектаклей», а вместе с тем, и ВСЕЙ его личной жизни, с грохотом покатившейся с гардеробной «сцены» вниз, к уже лежащей там карьере балеруна. Ведь после изысканных, сексуально накрашенных и нарядно причёсанных дам, ездить в трамвае в час-пик, и тереться о шубы заспанных, лохматых и ненакрашенных тружениц, ему было не так приятно, да и сам процесс ему больше напоминал изнасилование, чем светское соитие с бомондом. А познакомиться с настоящей живой девушкой, ему мешали два его комплекса: один был приобретён во время недавних бабкиных кастингов, убедивший его в том, что ВСЕ БАБЫ – ЖАБЫ!; а другой – детский, в котором для девочек, он навсегда остался не ПРЕКРАСНЫМ ПРИНЦЕМ, а ТРЯПКОЙ, о которую можно вытирать свои розовые пуанты. 
Эту детскую травму он получил в балетной школе.
В то далёкое, счастливое детство, юный Вася был до беспамятства влюблён в свою партнёршу по танцам. Эта хрупкая, большеглазая, порхающая по сцене в белоснежной «пачке», невероятно красивая куколка на длинных, тонких ножках была для него ангелом, сошедшим с небес. Чтобы как-то привлечь к себе её внимание, Вася, в чёрном, обтягивающем его хлипкое тело трико, словно заведённый её сказочной красотой волчок, без конца крутился вокруг своего идеала, пытаясь вскружить сначала её прекрасную головку, а в будущем, покорить своим талантом и её сердце. Но, юная балерина «в упор» не замечала Васины «па» и была холодна как эскимо, только на ДВУХ палочках-ножках. Тогда, Вася решил прямо признаться ей в своих чувствах и во время выпускного спектакля «Щелкунчик», при всех зрителях, упал прямо на сцене перед ней на колени и на весь зал прокричал о своей любви. Зрители сначала не поняли, почему молчаливый балет превратился в болтливую драму, а Щелкунчик превратился в Ромео, а когда смекнули в чём дело, затаив дыхание, в полнейшей тишине, сосредоточили всё своё внимание на «Джульетте», с нетерпением ожидая её ответа.
Немного покраснев от неожиданных признаний, 
Не покидая сцены, еле сдерживая смех, 
Промолвила девица без стеснений,
Что ей не люб упавший на колени человек.
И, что, скорей всего, она полюбит 
Последнего подонка, хулигана и хамло, 
Чем первого красавца из балетной школы, 
Танцующего мальчика в трико!
Весь зал взорвался диким смехом, 
А в сердце Васи взорвалась любовь 
И, растекаясь по сосудам сердца, яд «Джульетты»,
Заполнил Васи, молодую кровь.
С тех пор, отравленное сердце Василия Фёдоровича навсегда закрылось для женщин, оставив открытыми все остальные его органы. И чтобы их как-то оградить и не получить ещё и по уцелевшим, он стал подыскивать себе работу в коллективе с наименьшим содержанием коллег женского пола.
«Рекомендации» с прежнего места работы исключили даже перспективу трудоустройства в меховые и (от греха подальше) в зоологические магазины, а также в Зоопарк и Цирк. И подвернувшаяся вакансия ночного сторожа показалась Василию Фёдоровичу идеальным вариантом!
Устроившись ночным охранником в продуктовый магазин, в котором, во время дежурства, из женского рода ему составляла компанию только колбаса, сметана, ряженка, капуста и свекла, Василий Фёдорович вздохнул с облегчением. Теперь он смотрел в будущее с оптимизмом, надеясь на новый, качественный виток его жизни в продуктовом «раю». Неужели отныне он будет всегда спокойным, сытым и довольным?! Он убеждал себя, что жить без страсти намного легче и лучше! Что путь к сердцу мужчины, всё-таки, лежит через желудок, и что обиженное в детстве сердце может вновь ожить и радостно забиться с новой силой при виде копчёной грудинки, а не женской груди! Но, перечитав в течение рабочей недели все упаковки представленного в магазине ассортимента, перепробовав все, незнакомые до сей поры его желудку разнообразные деликатесные продукты, оптимизм Василия Фёдоровича поутих, и он затосковал. 
После такого людного места как театр, где его постоянно окружал гул толпы, гробовая тишина ночного магазина с окружающими его мёртвыми представителями флоры и фауны, расфасованными по полиэтиленовым пакетам и закатанными в консервные банки, начала заметно угнетать Василия Фёдоровича. Ему постоянно хотелось нарушить эту зловещую тишину и с кем-нибудь поговорить, но из живых существ в магазине были лишь шныряющие по полкам с крупой бакалейные мыши да живая рыба, видевшая в нём не собеседника, а скорее огромного, жирного червяка. А начать разговаривать с самим собой он даже не пытался, понимая, что это первый шаг к смене обычной рубашки на психиатрически-усмирительную.  
Вот и пришлось Василию Фёдоровичу, чтобы действительно не сойти с ума в этом зверином «морге» среди молчаливых грустных «физиономий» замороженных куриц, охлаждённых свиней и рыб, занимать свои мысли светлыми воспоминаниями о прошлом да запивать свою тоску по былым «пушистым» временам дешёвым тёмным пивом. 
Иногда, увлечённо играя в «ночную рыбалку» (вылавливая из аквариума живую рыбу и выпуская её обратно), ему удавалось поднимать себе рабочее настроение и находить стимул в этой работе! И этим стимулом были ДЕНЬГИ! Не переставая скучать по театральному гардеробу, он время от времени подумывал о приобретении женской шубки, и даже несколько раз начинал копить деньги на её покупку, откладывая с зарплаты большую часть суммы, но хроническое смущение и страх перед продавцами не пускали его в меховой магазин. К тому же, он очень боялся, что со временем привыкнет к одной и той же шубе, и однажды, белая и пушистая ласковая норка превратится в стервозную, облезлую, серую, грубую крысу. А позволить себе прежнее сексуальное разнообразие, на зарплату сторожа, он не мог. Окончательно смирившись с судьбой, он стал влачить жалкое, и обречённое на одиночество, существование.
Прожив в таком состоянии год, его тошнотворные рефлексы не приобрели мятного вкуса к жизни, и он, решив расширить свой круг общения, вступил в местный клуб «Весёлых Беззаботных Пьющих Мужчин». Но пришедшие (после недельного фито-фестиваля «ГУЛЯЙ БОЯРИН, ПЕЙ БОЯРЫШНИК!») люди в белых халатах исключили его из этого клуба и пообещали, что если он не прекратит участвовать в подобных мероприятиях, то в следующий раз, вместо них, к нему придут уже «белочки»!
Лишившись не только приятно-пахнувших меховых «подруг», но и новых, противно-воняющих «друзей» и не в силах больше терпеть свою никчёмную жизнь, он встал на табурет и полез в петлю. 
За одно мгновение перед глазами Василия Фёдоровича пролетела вся его жизнь и «тормознув» где-то в глубоком детстве, на секунду перенесла его в прошлое, где маленький Вася торжественно стоял на табуретке перед Дедом Морозом…
На автоматизме, прочитав с выражением первый, пришедший в его голову стишок, Василий Фёдорович сделал вежливый поклон головой и слез с табуретки.
Только оказавшись на полу, он вдруг опомнился и понял, что лишь минуту назад он чуть не совершил непоправимый грех и не лишил себя, самого ценного, что есть у человека – ЖИЗНИ! Что он не имел никакого права отнимать у себя то, что дано ему другими. Что в детстве, в котором он только что побывал, он, возможно, стоял на табуретке не перед Дедом Морозом, а перед самим Господом Богом?! И что именно он и вынул его из петли в последний момент!
Пригладив вставшие дыбом волосы, он попросил прощения у Господа и, перекрестившись, поклялся, что никогда больше не будет покушаться на свою жизнь и с завтрашнего дня начнёт вести новый, отшельнический, духовный образ жизни.
 
Прошло пять лет…
 
После той судьбоносной встречи с Господом (в чём не сомневался Василий Фёдорович) его жизнь действительно изменилась, и в привычном маршруте ДОМ-РАБОТА-ДОМ появилась ещё одна жизненно-важная дорога, которая существенным образом внесла в его привычное ежедневное расписание дополнительные коррективы!
Теперь, в каждое утро выходного дня, позавтракав, Василий Фёдорович не ложился, как раньше, обратно в постель отсыпаться и смотреть телевизор, а отправлялся в местный городской парк с небольшим прудом посредине, по которому плавали утки, словно фарфоровые фигурки по стеклу. Этот парк стал отдушиной, тем новым Храмом, где он нашёл себя и вновь обрёл умиротворение! 
По пути в парк, он заглядывал в продуктовый магазинчик и покупал для своих пернатых подружек гостинцы - вкусные булочки с корицей. Парковые утки издалека узнавали своего кормильца и совершенно безбоязненно подплывали к нему и трапезничали прямо из его рук. Таким проверенным и более эффективным (по сравнению с онанизмом) способом он уже не первый год боролся с продолжающим глодать его одиночеством и, находясь в единении с природой, он чувствовал себя намного гармоничнее! 
Ему нравилось заботиться о ком-то живом, чувствовать себя для кого-то нужным, да и в отличие от сварливых среднестатистических жён, «пилящих» своих мужей, его утки всегда были ему рады, преданно и покорно глядели в его глаза и никогда не перечили ему, если он выражал ту или иную мысль, разговаривая с ними.
Целыми днями он жаловался им на свою жизнь, а утки, как профессиональные психологи, внимательно слушали его, кивали головами и изредка сочувствующе подкрякивали. Лишь когда начинало смеркаться, Василий Фёдорович, обижаясь на прерывающий его исповеди вечер, с неохотой прощался с утками и, еле передвигая ноги, уходил домой. А утром, бодро, чуть ли не вприпрыжку, снова бежал к своим уткам.
Единственным минусом его новой «окрылённой» жизни было короткое лето, которое очень быстро пролетало, и наступала осень. А осень, для Василия Фёдоровича, была самым ненавистным временем года! И не по причине своей слякотной, холодной погоды, а из-за своего коварного амплуа РАЗЛУЧНИЦЫ. 
Осень, будто злой сторож-дворник, бесцеремонно выгоняла его любимых уток из парка до весны, «выметая» своей грязной метлой из души Василия Фёдоровича чистые помыслы о том, что в этом мире он не одинок, вгоняя его, тем самым, в холодную, зимнюю, затяжную депрессию.
Боясь, что его измученная страданиями душа может просто не выдержать очередной разлуки, он твёрдо решил больше никогда не расставаться со своими пернатыми подругами и, поймав их сетью в конце октября, приволок домой.
Переоборудовав одну из комнат в пруд, он продолжил свои ежедневные «процедуры» по профилактике одиночества. Бегая по утрам в магазин за их любимыми булками, он возвращался, чтобы кормить их и продолжать «психологические сеансы» на дому.
Даже короткие, зимние, холодные дни, с рано темнеющей за окном улицей, теперь не могли прервать их тёплого общения, и  Василий Фёдорович мог сутками говорить с утками, горячо обсуждая с ними новости, фильмы и даже мультфильмы! Он был по-настоящему счастлив и не видел причин, способных их разлучить! И, конечно, не предполагал, что в конце декабря вместо Деда Мороза придёт конец их дружбе.
Бегая по магазинам города в поисках новогодних гостинцев для своих крякающих подружек, Василий Фёдорович где-то подцепил грипп, затемпературил, закашлял, и вместо подарков начхал на своих уток бациллами. Как настоящие и преданные друзья, они отважно боролись с болезнью вместе с Василием Фёдоровичем (крылом к плечу), но, к сожалению, теплолюбивый иммунитет уток оказался более слабым, чем у их больного друга. 
Спустя три дня, болезнь сжалилась над Василием Фёдоровичем (недомогающим от тоски по своим подругам больше, чем от самой болезни) и, опустив температуру его тела до нормы, отпустила его в гости к «уткам-соседкам»! Захотев сделать птицам сюрприз, он тихонько поднялся с постели, сходил в магазин за их любимыми булочками с корицей, переоделся в заранее взятый в прокате костюм Деда Мороза и, затаив дыхание, торжественно вошёл в «запруженную» комнату. Но, вместо привычного радостного кряканья его встретила зловещая тишина. Сначала Василий Фёдорович подумал, что из-за своей болезненной слабости он вместо дома пришёл на работу, в этот ночной, безмолвный «тушкомаркет», а когда признал в (мирно плавающих без движения) мертвых птицах - своих уток, выронил булочки на пол и неистово зарыдал.
Всю новогоднюю ночь, в заплаканном костюме Деда Мороза, ставшим похожим от слёз на мокрый костюм «Водяного», просидел он в домашнем «пруду», гладя трясущейся рукой по окоченелым перьям птиц и, всхлипывая, монотонно кряхтел:
- Простите меня, утки!.. Простите меня, утки!.. Простите меня, утки!.. 

 

Рейтинг: +1 добавить в избранное

Загрузка комментариев...


← Назад